|Апокриф |2018 |2017 |2016 |2015 |2014 |2013 |2012 |2011 |2010 |2009 |2008 |2007 |2006 |2005 |2004 |2003 |2002 |2001 |2000 |1999 |1998 |1997 |1996 |1995 |1994 |1993 |1992 |1991 |1990 |1989 |1988 |1987 |1986 |1985|

"Я ПРИШЕЛ ПОМЕШАТЬ ТЕБЕ СПАТЬ!"

Семантика сна в творчестве Константина Кинчева. О.Н. Неганова, реферат (г.Ижевск)

Живым - это лишь остановка в пути,
Мертвым - дом.

На концерте, посвященном памяти Виктора Цоя, Кинчев исполнил его песню “Тем, кто ложится спать…”. Текст в “трактовке” Кинчева как будто приобретал совсем иное звучание. Причина, по-видимому, состоит в том, что мотивы ночи и сна в поэтическом мире этих двух авторов имеют различную семантику.

Обратившись к текстам К.Кинчева, мы обнаруживаем, что ночь и сон – едва ли не наиболее частотные мотивы. Важно учитывать, что семантика часто употребляемого автором слова может быть различна (в контексте стихотворения).

По словарю Даля, сон – “отдых тела, в забытьи чувств”. В качестве антонимов Даль приводит слова бдение, бодрость, явь. Глаголу спать противопоставлены глаголы бдеть, бодрствовать, жить. Русские пословицы отражают двойственное отношение к сну – как к благу (Головная боль сном проходит. Кто больше спит, тот меньше грешит) и как к злу (Сон смерти брат. Хмельной да сонный не свою думу думают). В пословицах заявлено противопоставление полезного сна в урочный час и болезненного состояния сонливости.

Восприятие сна как временной смерти отражается в народном творчестве. Ср. русские поверья о Лукоморье – царстве, в котором люди умирают на зиму и воскресают весной. Успенский указывает и на фольклорное толкование сна в качестве непосредственной ассоциации смерти в колыбельных, “где на ребенка призывается смерть: Бай да бай, / Поскорее помирай!”. Сходное значение этого образа мы видим у Кинчева:

Пока земля не заставит нас спать,
Мы будем босиком танцевать по углям
И все же летать.

Реальность сна, или иная действительность, возникающая во сне и противопоставленная яви, – традиционная для литературы тема. Кинчев обращается к ней только в одном тексте – “У истока голубой реки”:

И когда земля ложится спать
И стелет кровать,
Лев открывает дверь,
Чтобы ты все смог увидеть сам,
Чтоб прошел по холмам,
Поверь!
Чтобы встретил тебя синий слон!
Чтобы пронес в облаках тебя розовый конь!
У голубой реки по золотым холмам, ты все увидишь сам!

Здесь “засыпание” – переход в сказочный мир, где “бродят синий слон / и розовый конь… в облаках гуляет белый лев”, причем подчеркивается их иллюзорность: “и кладет их тень на ладонь”. В этот мир переходит, “когда земля ложится спать”, сам день (в синей воде / отдыхает день). Лирический герой – полноправная часть этого мира, он равновелик другим его частям:

Их ласкает ветер мягких трав,
Им поет вода
Песни сонного дна,
И в разводе солнечных колец
Им смеются лес
И я.
Неточность в употреблении формы глагола (“смеются лес и я”) подчеркивает объективацию я, его слияние с миром.

В одном из ранних кинчевских текстов – “Соковыжиматель” – происходит обмен субстанциями: “я теперь как он. Он теперь как я”. Фантастическая ситуация получает традиционное для литературы объяснение – события, введенные в непосредственную реальность (“вдруг я вижу…”), переносятся в реальность сна: создается характерная для сна модель мира (свободные перевоплощения, нелогичность, пространственно-временная неопределенность) и модель поведения (пассивность героя):

Я не знаю, что мне делать – убежать или стоять?
Я подумал – и остался стоять.
Он подходит ближе, я уже его не вижу,
Только чувствую – он стал выжимать.
Теперь я выжат, как мокрица, меня боятся птицы,
А он вдруг стал похож на меня.
А я теперь как трактор, как ядерный реактор
И никак не разберусь – кто из нас я?

В данном случае сон аналогичен бреду: “я до сих пор не разберу – был это сон или не сон”.

В остальных случаях заявлено противостояние лирического героя и спящего человека / спящего мира. Здесь сон – это гарантированное право обывателя на состояние покоя. Создается целое государство сна, со своими границами (пограничные столбы гарантировали сон), стражами порядка (сторожа продолжают спать) и рядовыми (здесь с чувством удовлетворенности ложатся спать, / здесь с чувством удовлетворенности встают). Состояние сна не зависит от времени суток, оно длится всю жизнь (сон не схоронил, а крест не спас / тех, кто прожил в стороне), нередко используется субстантивное настоящее, “настоящее длительное” (смирное время, / смирные дни, / боль и радость почистили зубы и спят). Принадлежность человека к этому миру определяется стремлением к покою и нежеланием “не спать” (ты хочешь покоя, / ты хочешь тепла, / ты хочешь забыться и спать до утра. / Что ж, ты, видимо, прав). Цена – человек становится частью спящего мира (толпы сонных людей, / не умеющих петь).

Не спят в этом мире дети (ночь рассыпал сны, / но дети не спят, / дети ждут у окна) и дикие звери (ночь обостряет зренье / хищников и кротов). Ночь – время борьбы за душу человека. Кинчев использует характерные для романтической традиции мотивы сражения, битвы, в том числе и образы всадников (здесь – в булгаковской символике). Возникает тема битвы двух миров: сытого мира сна и покоя и мира, к которому принадлежит лирический герой. Противостояние возможно на разных уровнях: от отношений двух людей – невозможность диалога (почему ты молчишь – ты оглох или спишь?), невозможность любви (мы танцуем лунный вальс, / хотя я не сплю, а ты спишь) – до мифологической борьбы Света и Тьмы за “начало нового дня”:

Красные кони серпами подков топтали рассвет,
Когда всходило Солнце, Солнцу говорили:
“Нельзя!”

И ночь лупила в стекло залпами снега,
Ночь плевала в лицо черным дождем.
Ночь хохотала, кружа и сбивая со следа,
Мы хранили огонь, но не видели, с кем мы идем.

Но Солнце всходило, чтобы спасти наши души.
Солнце всходило, чтобы согреть нашу кровь.
Сторожа продолжают спать, но сон их явно нарушен.
Сторожам все еще невдомек…

Битва приобретает вечный характер, и человек – участник сражения, которое происходит от начала (если к ночи день, / как первый раз). Время замкнуто, события многократно повторяются (сегодня, как всегда, у меня странная роль), создавая дурную бесконечность, движение на месте (как странно вращает мной / движенье к весне от весны). Время становится частью пространства (события происходят – где?=когда? – на границе ночи и дня). Такое построение картины мира характерно для мифа или сна. Для мифологического сознания “не может быть ни разграничения правды и лжи, ни деления на иллюзию и реальность, ни разграничения жизни и смерти (оно возникает, когда появляется начало и конец – то есть линейное время)”. Эти особенности мифологического сознания проявляются как собственно в мифе, так и в сновидении, которое не случайно называют “царской дорогой в бессознательное”.

Сами события разворачиваются не на объектном, а на субъектном уровне, в сознании лирического героя:

Мой театр – мой каприз…
И мой зрительный зал –
Это я сам.
И в моей труппе сотни лиц.
И в каждом я узнаю себя.

Это еще один характерный признак сновидения:

Каждую ночь,
Звезды обращая в слова,
Самой пронзительной песней
небо поет во мне…

Оценки, заявленные в текстах Кинчева, могут сменяться на противоположные (мне нужна передышка,я мечтаю о сне./ О, как я устал! / Мне неясен взгляд тех, кто устал,/ мне непонятен тот, кто спит). Оксюморонность – характерная черта героя и мира (я как местоименье не имею лица; превращусь в ночь, как день <…> в шторм, как штиль … в плач, как смех). События подчинены логике абсурда:

Я лишен опоры, я не знаю пароль.
Я вроде бы здесь, вроде и там.
Пардон, месье! Бонжур, мадам!

Моя неопределенность мешает мне жить,
Я не знаю, где нырнуть, не знаю, где всплыть,
Не знаю, где выход, не знаю, где вход,
Я не знаю, где затон, не знаю, где брод.
Мне трудно быть рядом, я всегда вдалеке.
Я как сотни линий на одной руке.
Я, как местоименье, не имею лица.
Я ушел от начала, но не вижу конца.

“Не существует абсолютно черного или абсолютно белого – все перетекает из одного в другое, как в древнем китайском символе Инь-Янь”. Это высказывание Кинчева находит подтверждение в его поэтической картине мира, которая выстраивается по принципу отражения отдельных частей со сменой знака. Леви-Строс охарактеризовал мифологическое мышление как бриколаж (фр. Bricolage – отскок шара в бильярде), то есть всеобщее взаимное отражение (утонченным вариантом бриколажа является, например, “Игра в бисер” Гессе – одного из любимых писателей Константина Кинчева). Даже на исследуемом нами уровне невозможно определить полярность противопоставленных элементов. Сон получает устойчивую ассоциацию со смертью (пока земля не заставит нас спать…), но в то же время бодрствование не однозначно ассоциируется с жизнью (мне хотелось дышать, дышать во всю грудь, но я боялся забыть, я боялся уснуть).

“Мне никогда не нравилось, что “Алису” называли социальной группой, поющей лозунги или призывы. Это поверхностный взгляд людей, которые не удосуживаются заглянуть глубже. Протест на уровне “мне не нравится то, что здесь было, мне не нравится то, что здесь есть...” мне неинтересен, протест “между землей и небом война” мне безгранично интересен”, – говорит Кинчев.

Но на уровне борьбы света и тьмы эта война превращается в бессмыслицу, поскольку она безрезультатна. Ночь и день зависят друг от друга и не существуют обособленно, невозможна победа одной из этих сил (слышишь стон роженицы – ночи / в крике рожденного дня?). Остается только социальный пафос противостояния спящему миру, легко накладывающийся на изображение тоталитарного государства, которое само по себе является благодатной почвой для создания мифа. Но при отсутствии однозначной системы ценностей (это твой шанс остаться СЫТЫМ или ЖИВЫМ, здесь каждому разрешено стать ПЕРВЫМ или ВТОРЫМ) такое противостояние – только один из взглядов на мир. Даже творчество возможно только в спящем мире:

Театр начинает жить,
Лишь только ночь отбросит первую тень.
Театр начинает жить,
Когда мы поем –
День! День! День! День!

На примере стихотворения “Соковыжиматель” можно проследить, что переход от яви к сну не заявлен. События, происходящие в других стихотворениях, в силу их фантастичности и привязанности к определенному субъекту – нет безличных стихотворений, переходы от я к мы и даже ты встречаются довольно часто, но речь идет прежде всего о внутреннем мире героя, который равновелик миру (лежа на зыбком ковре болот, / я видел сотни раз слезы звезд) – могут быть отнесены скорее к сновидению, чем к яви: Я колдую свой сон, свой дым. Таким образом, тезис я до сих пор не разберу, был это сон или не сон отражает состояние героя и мира.

В творчестве Кинчева создается картина вторичного мира, составленная из уже существовавших фрагментов (мой рок-н-ролл никогда не был первым, / Он даже не был вторым; черно-красный мой цвет, но он выбран, увы, не мной), где один и тот же мотив трансформируется до полной антонимичности. Этот прием характерен как для литературы постмодернизма в целом, так и для рок-поэзии. "Рок-поэзия тяготеет к максимальной многозначности, возникающей из столкновения стихийно-природных, культурно-исторических и бытовых реалий. <...> в результате чего происходит контаминация или столкновение сходных, но не тождественных "комбинаторно-приращенных смыслов"". Слово соединяет противоположные значения, и теряется возможность определения его семантики. Вслед за постмодернистской смертью автора и смертью текста приходит смерть слова. "Эра Сына - эра слова <...> Сейчас наступает эра Духа. Слово отомрет, оно уже не будет нужно, все будут понимать друг друга без слов".

© Константин Кинчев. При использовании материалов ссылка на www.alisa.net обязательна.